начинало казаться, что его со страшной силой затягивает в огромную чёрную воронку, из которой нет выхода.
Игорь очнулся, услышав, как Володя смеётся. «Что, заснул, разомлел от тепла? Мы сейчас выходим, ты едешь со мной».
У Игоря не было сил сопротивляться, да и очень не хотелось возвращаться к своей московской тётке, которая хоть и являлась спасением всей семьи, когда нужно было съездить в Москву, но была одновременно и сущим наказанием. Мало того, что в каждую поездку Игорь привозил ей огромную сумку с трёхлитровыми банками украинских огурчиков и помидорчиков домашнего засола, но приходилось терпеть её скучные разговоры, по-московски жидкий чай с прошлогодним печеньем; упиваться тремя кружочками венгерского сервелата из закрытого распределителя (куда она была прикреплена как ветеран партии), тогда как дома Игорь съедал палку копчёной колбасы в два присеста — одну половину утром за завтраком, а вторую половину вечером после работы. Одним словом, Игорь сопротивляться приглашению Володи не стал. У него только хватило сил спросить — не нужно ли чего купить поесть, на что его новый приятель ответил, что о них уже позаботились. К тому же, в глубине души, как ни стеснялся Игорь себе в этом признаться, ему хотелось ещё раз увидеть жену Володи, эту вчерашнюю «пионервожатую». Что-то подсказывало ему, что он был ей симпатичен. К тому же его разрыв со Светкой и отсутствие времени заниматься своей личной жизнью поставило Игоря в довольно непривычную ситуацию. Несмотря на то, что он не был женат, а, может быть, именно поэтому, Игорь не привык больше трёх дней обходиться без женщины.
На случай внезапной ссоры с очередной подругой, или какой-нибудь другой непредвиденной ситуации, у него всегда был запасной вариант, а то и два.
Но с тех пор, как они стали вдвоём оставаться во вторую смену, альтернативные варианты уже не были нужны. Светка своим обожанием и готовностью ублажать его двадцать четыре часа в сутки отбила его у всех старых, новых и будущих подруг. Он растерял их адреса, позабыл телефоны и разучился знакомиться на улицах.
В Москве он уже неделю, а последний раз был со Светкой во вторую смену ещё за неделю до этого. «Признайся, — говорил он сам себе теперь уже в элекричке, пока Володя, тоже разморённый жарой натопленного вагона, клевал носом — так что у него периодически спадали очки, и он каждую минуту просыпался, чтобы водрузить их обратно на нос, — только из-за этого ты и хочешь её видеть, его жену, только из-за этих двух недель воздержания! Парень о тебе заботится, а ты уже на его женщину глаз положил. Недаром Светка что-то такое кричала о твоей порочной душе; где только слов таких набралась, ведь колхозница-колхозницей. Зря с ней связался, — вздохнул он. Потом, вспомнив её маленькие ручки, улыбнулся про себя, — нет, не зря…».
Наконец, выпрыгнув на абсолютно пустую, погружённую в кромешный мрак и холод платформу и совершив небольшой рывок в двадцать минут по ночному зимнему лесу, они остановились у калитки небольшого четырёхквартирного дома на улице маленького рабочего посёлка. Протянув руку к дверному звонку, Володя скороговоркой объяснил Игорю, что супруга его ещё ночью улетела в Минск: у ребёнка поднялась температура; комнату в гостинице он сдал, и сегодня они заночуют здесь, у его старой приятельницы по институту. Он всегда останавливается здесь, когда бывает в Москве. По тому, как быстро открылась дверь, и приятельница — между прочим, в красном шёлковом халате, — увидев Игоря, явно подавила в себе естественное желание броситься Володе на шею, и как церемонно она пожала ему руку, а он по-хозяйски подёргал ручку входной двери и тут же попытался закрутить ногтем большого пальца расшатавшийся винт, — Игорь понял, что Володя в Москве бывает часто. И хотя Володя не выглядел чрезмерно счастливым от этой встречи, Игорю всё равно стало обидно за пионервожатую: так вот эти энтузиастки и сгорают. Жалко было, что он её уже, скорей всего, никогда в жизни не увидит, и смешно было от своих сегодняшних угрызений совести перед Володей. «Зачем вообще жениться, — подумал он в который раз в мысленном споре с мамой. — Зачем жениться, чтобы через год или два захотелось почаще бывать в Москве у какой-нибудь старой приятельницы? Да ещё этот красный халат…».
ГЛАВА 2
Лидия Михайловна (по паспорту Лидия Моисеевна) Дубровская сидела, опустив руки, на диване, глядя на свой, обычно набитый, а сегодня полупустой, повидавший виды учительский портфель. В нём легко поместились все личные вещи, которые она забрала из своего знаменитого на весь район химического кабинета, освобождая его для преемницы. Это то немногое, что осталось у неё после 29-ти лет бессрочной службы в одной и той же школе. Одного года не хватило ей, чтобы отметить тридцатилетие работы, получить медаль, устроить банкет прямо здесь, в школе, вскладчину с «девочками».
«Девочками» называл всех учительниц, пришедших вместе с ним из института в новую школу, только что открывшуюся на рабочей окраине, директор школы — их любимый Коля, а для учеников — Николай Сергеевич. Таких уже осталось всего несколько, одна за другой «девочки» приходили к этому своеобразному юбилею, за которым «светила» только пенсия, для одних — долгожданная, когда можно будет полностью отдаться дачному участку, а для других — жуткая, как смерть с косой.
По единодушному мнению женского пола, Коля был в школе единственным мужчиной. Военрук, учитель труда и учитель физкультуры в мужчинах не числились, так как на «девочек» внимания не обращали абсолютно, как будто состояли в каком-то своём мужском заговоре, — хотя очень даже по-мужски, каждый день, «на троих», распивали бутылочку, — и (об этом с ужасом недавно узнала Лидия Михайловна от своего сына) иногда приглашали к себе в компанию старшеклассников, которые всегда готовы были сбегать в соседний магазин, где их уже знали и к возрасту не придирались.
Наступили времена гласности, и учительница по новому в школе предмету — психология, годившаяся в дочери всем
«девочкам», высказала осторожное предположение, что тройка этих мужчин-учителей представляет собой закрытую «гомосексуальную группу». Кроме того, она не отрицала возможности, что группа будет расширяться за счёт старшеклассников. Все
«девочки» задохнулись от ужаса, кроме учительницы пения, Ларисы Александровны, которая была тоже лет на двадцать пять моложе основного костяка. Она долго хохотала, да так сильно, что её кудряшки, торчащие во все стороны, разметались ещё больше, — пока не поймала взгляд, полный ненависти, брошенный на неё математичкой. Все знали, что математичка была тайно влюблена в Колю, ещё со студенческой скамьи, и так и не вышла ни за кого замуж, чем очень усложнила изучение математики
